🐯Сказка про тигрёнка Полоскина: «Полоскин и шуршащая стена»

Тигрёнок Полоскин жил на опушке большого леса, в домике с жёлтыми ставнями и круглой трубой. Каждый вечер мама укладывала его в кровать, поправляла полосатое одеяло и уходила. Гасла лампа. И тогда начиналось.

Ш-ш-ш-ших. Шур-шур-шур. Где-то за стеной что-то шевелилось, скреблось и возилось. Прямо как будто кто-то большой и лохматый устраивался поудобнее, чтобы сцапать маленького тигрёнка.

Полоскин натягивал одеяло до самого носа и лежал не двигаясь. Он придумывал чудище каждый раз по-новому. То оно было огромным, как шкаф, с мохнатыми лапами. То скользким, как рыбий хвост, только с зубами. То совсем невидимым — а это было хуже всего, потому что невидимое чудище могло оказаться где угодно, даже под кроватью.

Так продолжалось много ночей. Полоскин просыпался усталым, потому что полночи таращился в темноту и ждал, когда шорох прекратится. Мама спрашивала: «Ты плохо спал?» — «Нет-нет», — отвечал Полоскин и старательно зевал, будто выспался отлично. Но сам знал правду.

Однажды вечером, когда мама ушла, Полоскин лежал и смотрел в потолок. Там плясали тени от ветки за окном. Они вытягивались и сжимались, становились похожи то на длинные пальцы, то на кривые рога. Полоскин перевернулся на другой бок, чтобы не смотреть на них, и тут снова услышал шорох. Шух-шух, тихое пыхтение, потом что-то мягко стукнуло. Он крепко зажмурился и посчитал до десяти. Шорох не думал останавливаться.

На пятую ночь звуки стали особенно громкими. Туп-туп-туп, шух-шух, и ещё какое-то сопение — будто кто-то тащил что-то тяжёлое и немного сердился на это. Полоскин зажмурился, потом открыл один глаз, потом другой. Темнота была обычная, ничего не двигалось в комнате. Но шорох не прекращался.

И тут Полоскин почувствовал кое-что странное. Не страх. Ну, страх тоже был — куда без него. Но ещё — злость. Не злость на чудище, а злость на себя. Сколько ночей он лежал и дрожал, а ни разу даже не посмотрел, что там такое! Это было нечестно. Даже немного стыдно.

Он вылез из-под одеяла. Лапы тихонько коснулись холодного пола. Полоскин на цыпочках добрался до полки, где лежал маленький жёлтый фонарик, — тот самый, который мама клала на случай грозы. Он подержал его в лапах секунду. Фонарик был твёрдый, тёплый от пластика и почему-то придавал храбрости. Щёлк. Полоска света легла на стену.

Полоскин выскользнул на крыльцо. Ночь пахла хвоей и сырой землёй. Было прохладно, трава щекотала лапы. Он обошёл домик с той стороны, где была шуршащая стена, и посветил фонариком вниз — туда, откуда доносился звук.

Под досками фундамента была небольшая нора. А в норе — целое семейство ежей. Ежиха деловито подталкивала носом охапку сухих листьев. Трое ежат — маленьких, пузатых, смешных — возились рядом, мешали друг другу и тихонько пыхтели. Один нёс листик втрое больше себя и то и дело заваливался набок. Другой, кажется, уже засыпал прямо посреди работы — он стоял, опустив нос, и чуть покачивался.

Ежиха подняла голову, уставилась на фонарик и коротко фыркнула: мол, не мешай, мы заняты. Потом снова принялась за листья. Ежата её примеру не последовали — они уставились на Полоскина с большим интересом, как будто это он был чем-то удивительным.

Полоскин стоял и смотрел. Ему вдруг стало так удивительно легко, что он чуть не засмеялся прямо там, в темноте. Никакого чудища. Просто соседи. Ежиная семья готовилась к зиме и обустраивала себе тёплый домик. Тот самый шорох — это были листья и маленькие ежиные лапки. Каждую ночь, пока Полоскин дрожал под одеялом, они просто работали и укладывались спать.

Он потихоньку вернулся в дом, поставил фонарик на место и залез обратно в кровать. Одеяло было всё ещё тёплым с той стороны, где он лежал. Полоскин накрылся, подтянул колени к животу и закрыл глаза.

За стеной снова зашуршало. Шух-шух-шух. Но теперь этот звук был совсем другим. Не страшным — уютным. Полоскин слушал, как ежата возятся и пыхтят, устраиваются поудобнее, тычутся носами в листья. Он подумал, что они, наверное, тоже уже почти засыпают. Маленькие, пузатые, тёплые. Ему стало приятно, что рядом кто-то есть, за стенкой, совсем близко.

Шорох становился тише и тише, или это просто сам Полоскин начинал проваливаться в сон — глубокий, сладкий, без единого чудища. Полоски у него на лбу разгладились, лапки сами собой вытянулись под одеялом, и скоро из-под него раздалось тихое довольное сопение. Полоскину снилась ежиная нора, набитая листьями до самого краёшка, и три смешных ежонка, которые спят, прижавшись друг к другу, пока вокруг тихая-тихая ночь.