🐰Сказка про зайчонка Пуговкина: «Пуговица для крота»

Зайчонок Пуговкин стоял у ворот лесного садика и держал маму за лапку так крепко, будто это был канат от воздушного шарика. — Ну всё, — сказала мама. — Я пойду. Я вернусь после полдника. У Пуговкина в кармашке лежала пуговица. Обычная, круглая, серая, с двумя дырочками. Утром она оторвалась от его курточки, и Пуговкин решил: если пуговица со мной, значит, всё хорошо.

Мама присела, поцеловала его в ладошку и сжала кулачок: — Держи. Это мой поцелуй. Он будет с тобой, пока я не вернусь. Пуговкин кивнул. И мама ушла. А в ладошке стало тепло-тепло.

Он шагнул в садик и сразу понял — что-то не так. Все куда-то бежали. Овечка Кудряшка скакала с одеялом на голове и кричала: — Скорее! Там такое! Такое! Ёжик Иголёк сидел на пеньке и важничал, как главный начальник: — Все на заседание! Вопрос мирового значения! Крот Копуша, который всегда всё терял, потерял... пуговицу. Ту самую. Он выронил её из своей жилетки, и теперь весь лесной садик искал её. Двадцать пять зверей ползали по траве. Белки смотрели с веток. Дятел стучал: тук-тук-тук, как будто объявлял тревогу.

— Это катастрофа, — сказал Иголёк серьёзно. — Без пуговицы Копуша не сможет застегнуть жилет. А без жилета он не сможет... — Иголёк задумался. — Он не сможет быть одетым! — Ох! — согласилась Кудряшка. — Надо созвать совет.

Пуговкин постоял, потом тихонько сунул лапку в кармашек. Его собственная пуговица была там. Серая, круглая, с двумя дырочками. Точно такая же. Он поднял лапку, как в школе, хотя школы у него ещё не было. — Вот, — сказал он. Все замерли. Иголёк аж перестал важничать. — Это же... — начал Копуша. — Она не совсем твоя, — признался Пуговкин. — Но она очень похожая. И добрая. Пусть будет твоя, ладно? Повисла тишина. Даже дятел перестал стучать. А потом Копуша застегнул жилет. И жилет стал тёплым. И Копуша стал тёплым. И он вдруг сказал: — Пошли рыть нору. У меня же теперь всё хорошо.

И все пошли рыть нору. И Пуговкин копал. И Кудряшка копала, и путалась в своём одеяле. И Иголёк копал, и командовал, и копал опять. Из-под земли пахло сырым мхом и корнями, а наверху пахло дождём, который ещё даже не начался. В норе оказалась куча всего: старая ложка, каштан, чей-то башмак и маленькая засохшая звёздочка из фольги. Никто не знал, откуда она. И все решили, что она волшебная. Потому что когда Пуговкин тёр её в кулачке — там, где мамин поцелуй, — становилось тепло и не грустно. Про пуговицу, конечно, все забыли через минуту. Весь лес забыл. А Копуша забыл даже, где его жилет.

А потом пришла мама. Пуговкин услышал её шаги раньше, чем увидел. И выбежал. И мама подхватила его, и от неё пахло улицей и яблоками. Пуговкин вытянул кулачок и разжал его. — Поцелуй на месте, — сказал он. — Он грел. — А ты? — спросила мама. — Я дал пуговицу кроту, — ответил Пуговкин. — И мы вырыли нору. И нашли звезду. Мама посмотрела на его грязные коленки, на довольные щёки и сказала: — Завтра придём снова? Пуговкин подумал и кивнул. Потому что завтра надо было отдать Копуше ложку. И каштан. И вернуть башмак тому, кто его потерял. И вообще, в садике ещё много чего не докопали. А вечером он положил мамину ладошку к своей щеке и незаметно улыбнулся: завтра — это ведь совсем скоро. После полдника.