📖Сказка про птерозавра Размаха: «Размах и лишнее яйцо»

Размах проснулся оттого, что в гнезде стало тесно, хотя ночью он точно помнил три яйца, а не четыре.

Он пересчитал ещё раз, тыча когтем в каждое: одно, два, три — и вот оно, четвёртое, чужое, лежит с краю, будто только что заявилось без стука.

На берегу озера гулял ветер и трепал какие-то листья, но Размах не обратил на это внимания — ему было не до листьев, у него завёлся подкидыш.

Кто-то явно хотел его обмануть, подсунуть кукушкино яйцо, а самому потом прилететь и сказать «ой, я и не при чём».

Размах расправил крылья и полетел над болотом, где пахло тиной и мокрым папоротником, а из камышей какая-то черепаха кричала так, будто у неё тоже пропало что-то важное.

Он решил, что настоящий сыщик не должен отвлекаться на запахи и чужие крики, и упрямо летел дальше, составляя в голове список подозреваемых, как будто это было меню на ужин.

Первым делом Размах полетел к стегозавру, который жевал папоротник с видом дедушки за утренней газетой.

Стегозавр пожал шипастыми плечами и сказал, что яиц не подкидывает, у него своих забот хватает — вон, хвост за ночь отсидел.

Потом Размах допросил трицератопса, который строил из веток забор вокруг своей грядки и явно готовился защищать урожай от всех подряд.

Трицератопс фыркнул, что если бы хотел кого-то обмануть, то придумал бы что-то получше яйца — например, спрятал бы его в заборе.

Размах присел у грязной лужи и стал разглядывать следы так внимательно, будто у него внутри жил маленький строгий инспектор, который никому не доверяет с первого взгляда.

Следы, самые настоящие, огромные, с тремя когтями, вели прямиком к пещере тираннозавра, и сердце Размаха забилось часто, как крылья у стрекозы.

Все давно шептались, что тираннозавр хитрый и себе на уме, хотя толком никто с ним и не разговаривал — просто боялись подходить близко к его зубам.

Размах подлетел к пещере и увидел тираннозавра, который сидел скрючившись над каким-то камнем и тихо на него дышал, будто грел чайник паром.

«Признавайся, — сказал Размах дрожащим, но храбрым голосом, — это ты подкинул мне яйцо, чтобы я его высидел, а потом посмеялся?»

Тираннозавр моргнул огромными глазами, смутился и забормотал, глядя в сторону: «Я… я камень грею. Люблю, знаешь, тёплые камни под лапами. А яиц мне никто не давал, вот».

Тут из кустов выползла черепаха с песком на панцире и виноватым видом того, кто забыл полить цветы у соседки.

Она сказала, что оставляла яйцо у Размаха на хранение, пока строила новый дом на берегу, и даже написала записку, но записку, видно, унёс тот самый ветер с листьями.

А потом черепаха добавила, что каждое утро находила у гнезда огромные трёхпалые следы и тёплую, будто нагретую печкой, скорлупу. Тираннозавр покраснел до кончика хвоста и признался: да, это он по ночам грел чужое яйцо — просто заметил, что оно лежит одиноко у края гнезда, куда не долетает тепло от остальных.

Он приходил, когда луна была уже высоко, а все вокруг сопели, и дул на яйцо так осторожно, что даже сверчки не просыпались от его тяжёлого дыхания.

Он специально приходил ночами и дышал тихо, чтобы никто не подумал, что большой зубастый ящер умеет быть нежным, — а то ведь испортится репутация самого страшного в округе.

Размах застыл с открытым клювом и почувствовал, как стыд забирается ему под перья, будто песок в ботинок, которого у него, впрочем, не было.

Через несколько дней яйцо зашевелилось, хрустнуло и оттуда высунулась маленькая черепашья голова с глазами-бусинами.

Черепашонок оглядел всех по очереди — маму-черепаху, растерянного Размаха — и пополз прямиком к тираннозавру, потому что запомнил его тепло ещё до рождения.

«Дядя», — сказал он тонким голоском, и от этого слова тираннозавр так смутился, что нечаянно махнул хвостом и снёс половину забора у трицератопса.

Размах в тот вечер устроил в своём гнезде настоящий ужин: принёс самых сочных водорослей и извинился перед тираннозавром так длинно, что тот успел задремать посередине речи.

Тираннозавр сказал, что не обижается, потому что и сам бы на себя подумал, если бы не знал, что грел с добрыми намерениями.

Стегозавр и трицератопс тоже пришли посмотреть на черепашонка и, кажется, впервые за долгое время не спорили ни о заборе, ни о папоротнике, а просто по очереди гладили новый панцирь.

С тех пор черепашонок каждый вечер приползал к пещере тираннозавра слушать, как трещат угли, и звал его дядей так уверенно, будто других родственников у него отродясь не бывало.

А Размах перестал считать чужие следы уликами и начал просто спрашивать соседей, прежде чем решать, что они злодеи.

Ветер в тот вечер, кстати, снова принёс какой-то листик — но это оказался просто листик, без всякой тайны.