🐰Сказка про зайку Штепселя: «Ночник и шуршарф»

Знакомьтесь: я — ночник. Меня зовут Штепсель, и я, если честно, лучший источник света в этой норе. Розетка за комодом — моя, тумбочка у кровати — моя, и вообще я тут главный по освещению. По крайней мере, был главным, пока зайка Штепсель не научилась выключать меня сама. Вот с этого всё и началось.

Зайка Штепсель — маленькая зайка шести лет, с двумя ушками, которые утром торчат, как антенны, и с очень серьёзным отношением к единорогам. У неё есть плюшевый кот Бублик — серый, с одним ухом, потому что второе ухо однажды уехало в стиральную машину и не вернулось. Бублик тоже ночует в кровати и, по моим наблюдениям, храпит.

И вот однажды вечером зайка Штепсель сказала: «Я уже большая, я буду спать без ночника». Мама сказала «хорошо». Папа сказал «молодец». А я сказал себе: «Ну-ну». Потому что я-то знаю: как только меня выключают, в комнате начинается самое интересное — и самое подозрительное.

Зайка Штепсель легла. Мама поцеловала её в лоб, папа пожелал спокойной ночи с порога (он всегда говорит это слишком громко и наступает на кота), щёлкнул выключатель — и я погас.

И тут началось.

Я, конечно, ничего не вижу, когда погас, но слышу я прекрасно. И вот что я услышал: сначала тихо-тихо, потом громче — шорох. Шурш-шурш. Потом — скрип. Скрип-скрип. Потом зайка Штепсель прошептала в темноту очень вежливо, но с дрожью:

— Кто здесь?

Никто не ответил. Что, между нами, очень невежливо.

Я слышу, как она села в кровати. Слышу, как Бублик упал на пол (он всегда падает, когда она садится). И слышу, как зайка Штепсель говорит:

— Бублик, ты видел? Там шкаф шевелится.

Бублик, разумеется, молчал. Он вообще не разговорчивый. Зато у него замечательное свойство: его можно обнять, и он не возражает. Даже когда его сжимают, как сосиску в тесте.

Шорох повторился. Зайка Штепсель взвизгнула и натянула одеяло до самого носа. Я слышал, как одеяло шуршит — это было единственное, что она могла делать: прятаться.

И тут я подумал: «Штепсель, ты же ночник. Ты же свет. Ты же вообще-то волшебный, если подумать. Ну, почти волшебный. У тебя же есть кнопка». И я решил подать голос. Не в прямом смысле — я же не умею говорить. А в смысле — я замерцал.

Ну, как замерцать, если меня выключили? Я же не могу. Но я очень, очень старался. И знаете что? Я не замерцал. Зато зайка Штепсель вдруг сказала:

— Ой. А если я включу Штепселя, я не буду трусихой? Включу и сразу выключу. Только посмотрю, что там шуршит.

Я прямо зауважал её в этот момент.

Она потянулась к кнопке, щёлкнула — и я загорелся. И мы оба посмотрели на шкаф.

На шкафу висел шарф. Обычный папин шарф в полоску. Он висел на дверце, и когда в комнате был сквозняк, он шуршал.

— Это шарф, — сказала зайка Штепсель и засмеялась. — Шарф! Шуршарф!

Я тоже мысленно засмеялся, потому что «шуршарф» — это, согласитесь, отличное слово.

Но тут зайка Штепсель посмотрела в угол — и перестала смеяться. В углу на стене была тень. Большая, кривая, с двумя острыми верхушками. Зайка Штепсель прошептала:

— А это кто?

Я посмотрел на тень. Я-то знаю, откуда она: это моя собственная тень, я же свет, а у света всегда есть тень, даже у такого скромного, как я. Но зайка Штепсель этого не знала. Ей казалось, что это дракон.

И тут — я сам не ожидал — заговорил Бублик. Голосом зайки Штепсель. Потому что это она заговорила за него:

— Бублик говорит: это не дракон. Это тень от ночника. А ночник — наш друг. Дракон бы не стал светить.

Я чуть не расплавился от гордости. Умный кот. Пусть и с одним ухом.

Зайка Штепсель посмотрела на тень ещё раз и сказала:

— А если я сделаю вот так? — и она подняла руку. Тень на стене тоже подняла кривую лапу. — И вот так? — она помахала. Тень помахала в ответ.

— Ой, она машет! — обрадовалась зайка Штепсель. — Привет, тень! Ты кто? Ты, наверное, слон? Нет, ты жираф! У жирафа шея, а у тебя шеи нет. Значит, ты... ты — тень-невидимка. И ты смешная.

Тень на стене была и правда смешной — с двумя острыми ушками, как у кота, и большим круглым носом. Это был папин шарф, который кто-то криво повесил. Но мы-то с зайкой Штепсель уже знали: в темноте всё кажется страшнее, чем есть.

— Штепсель, — сказала зайка Штепсель мне очень серьёзно, — а можно я включу тебя на минуточку и потом выключу? Чтобы проверить, что там ещё страшненькое? Я буду проверять по чуть-чуть. Как разведчик.

И она стала разведчиком. Включит меня — посмотрит на один угол. Выключит — полежит. Включит — посмотрит на другой угол. Выключит — полежит. И каждый раз оказывалось, что там ничего страшного: кукла с отклеившимся глазом (ну, слегка страшноватая, но она же кукла), стул с кофтой (кофта была похожа на привидение, но она была папина, а папины кофты не страшные, а пахнут бутербродами), и пыльный комок под кроватью, который зайка Штепсель назвала «пушистик» и решила не убирать.

А потом она выключила меня совсем и сказала:

— А теперь я попробую по-другому. Я понюхаю цветок. Вот так: нюх-нюх. А теперь задуваю свечку: фу-у-у. И ещё раз: нюх-нюх, фу-у-у. И обнимаю Бублика. Бублик, ты не против? Ты не против. Ты всегда не против.

Я послушал, как она дышит: нюх-нюх, фу-у-у, нюх-нюх, фу-у-у. И знаете, дыхание у неё стало медленнее. И одеяло перестало дрожать. И Бублик захрапел.

А потом зайка Штепсель сказала в темноту уже совсем спокойно:

— Штепсель, ты тут? Ты не бойся. Я теперь знаю: темнота — она просто такая. Она не злая. Она просто... без нас, без света. А мы её разведаем. Завтра опять разведаем.

И она уснула.

А я остался в темноте — маленький, выключенный, но очень гордый. И знаете что? Темнота, если честно, оказалась вполне приличной компанией. Тихо, спокойно, никто не шуршит. Только Бублик храпит. Но он всегда храпит, это не считается.

Наутро зайка Штепсель первым делом включила меня, посмотрела на шкаф и сказала:

— Привет, шуршарф. Ты сегодня как? Не шуршал без меня?

Шарф, конечно, молчал. Но я заметил: он висел уже ровнее. Кто-то его поправил. Наверное, папа. А может, и нет. В этой комнате никогда не знаешь наверняка, кто тут главный по свету и теням.