🐭Сказка про мышонка Прибирайку: «Прибирайка и бастующие игрушки»

Я старый деревянный ящик для игрушек, и у меня, если хотите знать, поясница скрипит хуже несмазанной калитки. Двадцать лет подряд в меня кидают всякую всячину, а я терпи. И знаете, кто у нас главный лентяй в доме? Мышонок Прибирайка. Уж не смотрите, что имя такое хозяйственное — по вечерам от него порядка, как от кота супа.

Каждый вечер одно и то же. Из ванной доносится плюх-плюх, мышонок купается и распевает песни про уточек так, что вода в трубах аж вздрагивает от смущения. Пахнет мятным мылом и чем-то тёплым, полотенечным. Потом мама зовёт чистить зубы, и оттуда слышится добросовестное «жжжух-жжжух», будто мышонок решил отполировать зубки до блеска трамвайных рельсов.

А потом начинается самое интересное. Мышонок вываливается из ванной весь мокроволосый, довольный, и первым делом кидается доигрывать. Кораблик плывёт по подушке в открытое море одеяла, мячик Прыг скачет с кровати на пол с грохотом, будто с него сорвался целый цирк, а плюшевый заяц по прозвищу Капитан командует парадом, свесив уши с края стола.

И когда наконец объявляют отбой, что происходит с игрушками? Правильно, ничего. Лежат где упали, как будто их сдуло вечерним ураганом веселья. А мышонок сладко зевает и лезет под одеяло, оставляя меня, пустого и обиженного, стоять всю ночь с открытой крышкой, как рот на приёме у стоматолога.

Ну, думаю, сегодня ночью я им устрою собрание. Хотел построить всех по росту и прочитать лекцию про сознательность, а вместо этого услышал странный шёпот из-под кровати. Кораблик шептал мячику, мячик — Капитану, а Капитан вдруг встал во весь свой плюшевый рост и объявил торжественно, как на параде: «Всё, хватит. Больше не полезем обратно в Ящик, пока нас не будут укладывать по-хорошему».

Я аж крышкой лязгнул от возмущения. Забастовка! У меня! В моём собственном деревянном хозяйстве! Ну точно это мышонковы штучки, думаю. Ясное дело, лентяй подговорил игрушки, чтобы самому не убирать. Всю ночь я скрипел половицами от негодования и репетировал гневную речь про то, как это безответственно — устраивать смуту вместо того, чтобы аккуратно лежать по местам.

Мячик Прыг тем временем демонстративно закатился под шкаф и там затих в знак протеста. Кораблик засел на подоконнике и сделал вид, что бросил якорь навечно. Капитан вообще уселся на подушку мышонка и всем своим видом показывал, что уходить отсюда не собирается ни при каких условиях.

Мышонок, конечно, проснулся от возни — у него слух, как у настоящего сторожа склада. Сел, протёр глаза кулачками, посмотрел на этот бунт и совершенно не рассердился, а спросил очень вежливо: «А что случилось-то? Обидел кто?» Вот тут-то, признаюсь, я приготовился торжественно объявить, что зачинщик найден и сидит на подушке собственной персоной.

Но Капитан вдруг сказал совсем другое. «Обидел, — говорит, — Ящик. Как крышку захлопнет — бах, будто гром на нас упал. Мы туда залезаем, а он ворчит и хлопает, ещё и придавить норовит». Мячик из-под шкафа поддакнул глухо: «Мне вчера ухо прищемило!» А Кораблик со своего подоконника-якоря добавил философски: «Не в лени дело. В обращении».

Тут я, признаться, немного стушевался. Поясница у меня и правда болит, вот я крышкой и хлопаю резче обычного — облегчение такое своеобразное. А что игрушкам оттого достаётся, я как-то не подумал, у меня своих забот полон трюм.

Мышонок почесал ухо, подумал немного и вдруг просиял, будто ему в темноте выдали фонарик. «Знаю! — говорит. — Давайте каждая игрушка будет идти спать в свой собственный домик, а я буду провожать. Как в детском саду, только без криков воспитателя». И тут же взялся за дело: поднял Кораблик с подоконника, отнёс аккуратно на самое дно, будто в гавань, и сказал ему что-то ласковое про тихую воду.

Мячика он выманил из-под шкафа обещанием мягкой подстилки из шарфа, а Капитана уложил последним, подоткнув ему ухо, как одеяло. И меня, между прочим, попросил закрываться потише — говорит, «Ящик, ты как дверь в подъезде хлопаешь, аж стёкла звенят». Мне бы возразить, что у меня, вообще-то, серьёзная профессия — хранение и порядок, а не нежности телячьи. Но крыть было нечем.

Так что пришлось мне, скрепя сердце и петли, признать: может, дело было не в мышонковой лени вовсе. Может, я сам всё это время был тем самым сердитым соседом с этажа, из-за которого никто не хочет возвращаться домой пораньше. Признал я это, конечно, без особого восторга, чисто по-деловому буркнув: «Ладно, учту».

Теперь каждый вечер у нас целый ритуал. Мышонок моет ушки и зубки, шепчет игрушкам что-то доброе на ночь и укладывает их по одной, как заботливый начальник смены. А я стараюсь закрываться мягко, без грохота — только тихонько, будто вздыхаю с облегчением, что все на местах и никто больше не бастует.

Сегодня Кораблик тихонько покачивается на дне, будто на настоящей воде, Прыг завернулся в шарф и сопит бесшумно, а Капитан свесил ухо и явно видит во сне какое-нибудь плюшевое приключение. Мышонок уже давно спит, свернувшись клубочком, и во сне, кажется, улыбается — наверное, ему снится, как все игрушки дружно машут ему лапками из своих уютных домиков.

А я, старый скрипучий Ящик, лежу себе тихонько, крышку прикрыл ласково, и впервые за долгое время у меня даже поясница почти не ноет. Спокойной ночи, дом. Спокойной ночи, все, кто внутри.