🐰Сказка про зайчонка Писклика: «Корона и подкроватное чудище»

Зайчонок Писклик надел корону — и вдруг стало тихо-тихо. Даже часы на стене перестали тикать. А всё потому, что корона была не простая, а та, что досталась от бабушки, которая нашла её в коробке из-под печенья. На короне было написано: «Надевай — и станешь принцессой. Но помни: принцессы не капризничают».

Писклик капризничать и не собирался. Он собирался спать. Но как только он лёг, из-под кровати раздался тоненький голосок: — Ой! Только не это! Опять принцесса! Ну почему мне так не везёт?

Писклик свесил голову вниз. Под кроватью сидело маленькое чудище — мохнатенькое, с двумя глазами на затылке и третьим на носу. Оно держало подушку и дрожало. — Ты кто? — спросил Писклик. — Я — Бяка Подкроватная, — всхлипнуло чудище. — Меня все боятся, а я... я боюсь принцесс! Вы же всё время требуете подвигов и капризничаете. А я, между прочим, на пенсии. У меня спина.

Писклик задумался. Вот это да. Бяка боится его, а не наоборот. Это же почти как если бы луна боялась темноты. — А чего ты хочешь? — спросил Писклик. — Поспать! — Бяка шмыгнула носом. — Мне бы кружечку тёплого манного молока и чтобы никто не топал. А то все принцессы, как нарочно, скачут на одной ножке до полуночи. Писклик подумал: он ведь тоже скачет. Иногда. Ну, часто. Ладно, всегда.

— А давай я тебе спою колыбельную? — предложил он. — У меня громко получается. — Нет-нет-нет! — Бяка замахала мохнатыми лапками. — Только не громко. У меня от громкого уши заворачиваются.

Тогда Писклик придумал кое-что получше. Он взял свою самую мягкую подушку и положил её под кровать. Вылил в блюдечко остатки какао. И тихонько-тихонько, шёпотом, стал рассказывать Бяке сказку — про принцессу, которая не капризничала, а просто легла спать.

Бяка слушала-слушала, глаза на затылке у неё слипались, а третий глаз на носу уже храпел. — Хорошая ты принцесса, — прошептала Бяка. — Не капризная. Оставайся такой. И засопела.

Писклик поправил корону, лёг на подушку и закрыл глаза. В комнате стало тепло и тихо. Только часы на стене снова начали тикать — бережно, как будто боялись кого-то разбудить.