🐰Сказка про зайчонка Шуршу: «Храбрая Шурша и доктор Аист»

Шурша объявила, что не боится ничего на свете, кроме одного места — кабинета доктора, куда её в четверг ведут проверить горло. «Вот там, — сказала она маме, — наверное, живёт самый страшный тигр на свете». Мама сказала, что тигров там нет, но Шурша не поверила: она-то знала, что тигры умеют сидеть очень тихо и притворяться медицинской лампой.

Кабинет пах не тигром, а лимоном и почему-то немножко конфетами. Из-за двери доносился стук — тук-тук-тук, как будто кто-то танцевал на одной ноге. Шурша приоткрыла дверь и увидела… аиста. Настоящий аист в белом халате сидел на табуретке, поставив одну ногу на пол, а вторую — нет, потому что вторая была занята: аист ею ритмично постукивал по столу и напевал себе под клюв. «Тук-тук, туки-тук, я добрейший в мире доктор, туки-тук», — пел он. Пение было скрипучее, как несмазанная калитка, и от этого почему-то становилось смешно.

— Здравствуй, я доктор Аист, — сказал он и клюнул носом карточку на столе. — А ты, наверное, Шурша, которая не боится ничего, кроме моего кабинета. Боюсь, кабинет в ответ тебя тоже слегка побаивается. — Почему это? — спросила Шурша, чтобы потянуть время. — Потому что ты войдёшь и станешь танцевать? Мне передавали, ты принцесса танцев. А кабинет у меня тесный, он не выдержит артистку такого масштаба.

Шурша выпрямилась. Про масштаб было приятно. Она вошла и даже сделала изящный поворот, как на празднике у бабушки, когда все хлопали. — Итак, — доктор Аист щёлкнул клювом, как ножницами. — Горло. Сначала свет. Это как заглянуть в пещеру, где живёт твой голос. Он, между прочим, у тебя красивый, надо проверить, не завёлся ли там сквозняк. Открывай, пожалуйста, и говори «а-а-а», будто распеваешься перед выступлением.

Шурша открыла рот и пропела «а-а-а», и получилось почти как у настоящей певицы, только с высокого места сорвалась на писк. — Голос живой, — кивнул доктор. — Теперь самое неприятное. Я положу тебе на язык ложечку и посвечу. Будет чуть-чуть щекотно и невкусно, зато быстро — как когда лизнёшь ложку от варенья, а она уже вымыта. Обещать «совсем не больно» не буду: честно говорю, будет терпимо. Ты мне поможешь: когда станет неприятно, стукни в ладоши один раз — так я буду знать, что ты держишься, а я не задержусь.

— А зачем вы вообще светите? — спросила Шурша, уже открывая рот. — Чтобы увидеть, кто там живёт. Если там сидит вредная букашка, мы её прогоним. Если нет — помашем ей вслед. Ложечка была холодная и немножко пахла металлом. Шурша на секунду сморщилась, как сушёное яблоко, и хлопнула в ладоши — раз! Доктор Аист тут же убрал ложечку и постучал по столу: тук-тук. Должно быть, это был его способ сказать «молодец».

— Чисто! — объявил он. — Никакой букашки. Только лёгкое покраснение, прямо как у всех нас, когда мы слишком много поём. Значит, надо просто пить тёплое и не кричать три дня, даже на самые любимые песни. Шурша нахмурилась: без песен три дня — это почти вечность. — Три дня — это… — начала она. — Это как три раза поспать, — сказал доктор Аист. — Для принцессы танцев это раз плюнуть, уж поверь. И вот что: за терпение и за хлопок в ладоши я даю своим пациентам звание. Ты теперь Храбрая Шурша, потому что смелая — это когда не боишься, а храбрая — это когда боишься и всё равно приходишь. Между нами, в моём кабинете меня самого иногда пугают очереди.

Он протянул ей пёрышко — белое, мягкое, с острым кончиком, как маленькое перо для письма. Шурша зажала его в кулаке. Дома, когда мама спросила, страшный ли был доктор, Шурша сказала: «Страшный, но только спереди, а сзади — добрый». И добавила: — Шурша объявила, что не боится ничего на свете, кроме одного места — кабинета доктора. — Она помолчала и усмехнулась: — Но это было до того, как я узнала, что там живёт самый смешной аист и что мне туда можно приходить танцевать, если я не буду кричать. А теперь засыпаю, потому что у Храброй Шурши, оказывается, был очень трудный день.

Мама выключила свет, и в темноте белое пёрышко на подушке было похоже на маленькое облачко, которое тоже устало и легло спать.