🐰Сказка про зайчонка Шелестика: «Голос в шкатулке»

В маленьком домике у опушки жил зайчонок Шелестик. Он умел свистеть в две травинки, забираться на самую высокую корягу и придумывать такие небылицы, что лесные куры замирали с открытыми клювами. Но вот чего Шелестик никогда не делал — не ходил в лес после заката. Там, говорили взрослые, бродит Скоморох.

Скоморох этот был непростой. Не злой, нет. Просто заколдованный: давным-давно один сердитый волшебник отнял у него голос — и теперь Скоморох мог только молчать и греметь бубенцами на колпаке. Колокольчики звенели сами собой, когда Скоморох грустил, и это звяканье в темноте пугало всех вокруг.

Однажды осенью Шелестик погнался за своим другом — рыжим нахалом, который улизнул за деревья прямо перед закатом. Зайчонок шагнул в лес, потом ещё раз, и ещё — и вдруг услышал: дзинь-дзинь-дзяяянь. Между двумя берёзами, на пне, сидел Скоморох в пёстром кафтане и остроконечном колпаке. Лицо у него было нарисованное — красный нос, белые щёки — но глаза живые, карие и очень печальные. Он вскочил, замахал руками, будто хотел сказать что-то важное, но изо рта не вышло ни звука.

— Ты... Скоморох? — спросил Шелестик. Внутри всё сжалось, как кулак. Убежать было бы проще простого. Но зайчонок заметил: в руке у Скомороха зажата записка, вся мятая. Он протягивает её. Трясёт руку — возьми, мол. Шелестик сделал шаг вперёд. Взял бумажку. Там было написано корявыми буквами: «Под старым дубом с дуплом на восток — шкатулка. В ней — голос. Я не могу сам. Боюсь.»

— Боишься? — удивился зайчонок. — Ты же Скоморох. Тебя все боятся. Скоморох горько пожал плечами. Бубенцы звякнули совсем тихо. Шелестик подумал секунду и сказал: — Ладно. Пойдём вместе. Вдвоём-то не страшно. Дуб они нашли быстро — огромный, пахнущий мокрой корой и прелыми желудями. Дупло светилось изнутри слабым голубоватым светом. Шелестик сунул лапку — и нащупал холодную деревянную шкатулку. Замочек на ней был в виде смеющейся рожицы.

— Слушай, — сказал Шелестик, разглядывая замок, — а открывается чем? Ключа нет. Скоморох снял с пояса маленький бубенец — один, самый старый, потёртый — и вложил его в смеющийся рот замочка. Щёлк. Шкатулка распахнулась. Внутри ничего не было. Только тёплый воздух — как выдох. Он пах корицей и ещё чем-то, похожим на праздник. И Скоморох засмеялся. Не сразу — сначала он просто открыл рот, потом закашлялся, потом засмеялся так громко, так радостно, что с берёзы слетели последние листья. Эхо покатилось между деревьями.

— Ха-ха-ха! А-ха-ха! Ой! — Скоморох хватался за колпак, за живот, за Шелестика. — Сто лет, зайчонок! Сто лет молчал! Всё помню, всё! Вот послушай! И он запел — нелепо, на три голоса сразу, путая слова, потому что сто лет без практики — это вам не шутки. Шелестик засмеялся тоже. Они стояли в ночном лесу, и луна светила прямо на поляну, и было совсем не страшно — только смешно и немного торжественно.

Рыжий нахал нашёлся сам: сидел на пне и умывался, делая вид, что ничего не происходит. По дороге домой Скоморох болтал без остановки — рассказывал, как сто лет назад умел жонглировать горящими факелами, как знал тысячу шуток и одну очень длинную песню про репу. Шелестик слушал и думал, что это, пожалуй, лучшее приключение в его жизни. Лучше, чем самая высокая коряга. Лучше, чем небылицы для кур.

Дома, уже засыпая, он слышал где-то вдалеке — едва-едва — весёлое звяканье бубенцов. Скоморох пел. Голос уносился в ночь, тёплый, как корица, и зайчонок Шелестик улыбнулся и закрыл глаза.