🐰Сказка про зайчонка Шуршулю: «Тайна пропавшего посапывания»

Зайчонок Шуршуля понял, что в доме что-то не так, ровно в девять часов вечера — потому что бабушкино посапывание не раздалось. Обычно в это время из-за стены доносилось: «Хррр-пуф! Хррр-пуф!», как будто старый чайник решил покататься на санках. Шуршуля даже прижимал к стене ухо: «Хррр-пуф! Хррр-пуф!» — и сразу засыпал, потому что мир был на месте. А сегодня — тишина. Такая подозрительная тишина, что даже жучок Феликс в углу замер и притворился точкой от карандаша.

Шуршуля натянул шерстяные носки — они скользили по полу, как два лыжника, которые никогда не тренировались. В коридоре пахло вчерашними котлетами и немножко — бабушкиными каплями от носа, которые она называет «капли „Не-чихай“». Свет из-под бабушкиной двери не горел. Шуршуля постучал детективным стуком: тук-тук-ТУК-тук. Никто не ответил, только половица скрипнула так, будто сама удивилась.

Первым свидетелем оказался дедушка. Он сидел на кухне и грыз сушку с таким звуком, что чашка на столе подпрыгивала. Дедушка разговаривал всегда одинаково: вместо всех слов у него были три: «Ага», «Ну-у» и «Это самое». — Дедушка, бабушкино посапывание пропало. Вы что-нибудь видели? — Ну-у, — сказал дедушка, дожёвывая сушку. — Это самое. — Понятно, — кивнул Шуршуля и записал в блокнот улику: «Сушка. Крошки. Подозрительное „ну-у“».

Тут из-за угла вышла кошка Матильда. Она всегда говорила так, будто у неё во рту одновременно сливочная ириска и обида на весь мир: — Мррр-мя. Кто тут ходит ночью, как слон в тапках? Спать невозможно. Я, между прочим, королевских кровей, мой прадед сидел на подоконнике у самой королевы. Или у соседки королевы. Неважно. — Матильда, — шёпотом спросил Шуршуля, — ты видела, как бабушка перестала посапывать? Матильда облизнула лапу и посмотрела на него, как на неисправный пылесос: — Я видела, как бабушка пошла на кухню. Взяла банку с вареньем. Сказала: «Ой, малиновое, моё любимое». И ушла к себе. После этого посапывания не было. Только чавканье. Но чавканье — это не посапывание, это искусство.

Шуршуля нахмурился. Улика номер два: банка малинового варенья. Улика номер три: чавканье. Но куда пропало посапывание? Посапывание не едят. Или едят? Шуршуля представил, как посапывание лежит на тарелке с вареньем, и ему стало смешно и немножко боязно. Он заглянул в бабушкину комнату. Бабушка спала. Одеяло натянуто до подбородка. На тумбочке — та самая банка. Варенья осталось на донышке. А посапывания нет. Шуршуля прислушался: тихо-тихо. Только дождь стучал по карнизу, как будто кто-то очень маленький перебирал спицами. И тут Шуршуля заметил: бабушка дышит носом, но ноздри у неё шевелятся странно — то раздуваются, то сдуваются, будто внутри кто-то устраивается поудобнее.

Шуршуля вышел в коридор и нос к носу столкнулся с бабушкиными тапками. Тапки стояли и молчали. Но Шуршуля был детектив, поэтому он присел на корточки и сказал: — Тапки, вы видели что-нибудь подозрительное? Тапки, конечно, не ответили. Зато из-за батареи высунулся жучок Феликс. У него был писклявый голос, как у недоеденной игрушки: — Слушай, я всё скажу. Я не хотел, но скажу. Бабушка сегодня чихнула три раза. И после третьего чиха из носа у неё что-то вылетело и спряталось под кровать. Маленькое, круглое, зелёное. Оно сказало: «Ну и пожалуйста» — и ушло.

Шуршуля заглянул под кровать. Там было темно и пыльно. И пахло так, как будто там жил старый носок, который мечтал стать сыром. Шуршуля взял фонарик. В углу что-то блеснуло. Он протянул руку и вытащил... маленького зелёного человечка. Ростом с мизинчик. Человечек был сердитый и дрожал. — Ты кто? — спросил Шуршуля. — Я Храп. — сказал человечек. — Я жил в бабушкином носу. Я там делал «Хррр-пуф». Это моя работа. А сегодня она съела малиновое варенье. Я на него аллергик. Я чихнул и вылетел. Теперь мне негде жить. Шуршуля аж сел от удивления. — Так бабушкино посапывание — это ты? — Ну а кто, по-твоему? — обиделся Храп. — Я маленький, но громкий. Я могу быть тихим, могу быть громким. Могу даже мелодию сыграть. Но не малиновое варенье. Никогда.

Шуршуля задумался. Он был детектив, и он должен был раскрыть дело. Но загадка оказалась не про кражу. Загадка была про то, что храп просто потерял дом. Шуршуля оглянулся. На кухне дедушка доедал сушки. Матильда делала вид, что спит. Дождь барабанил по крыше. Бабушка спала без храпа и улыбалась во сне. И тут Шуршулю осенило. — Слушай, Храп. А ты можешь жить не только в носу? Ну, например, в подушке? Храп задумался. — В подушке? Там мягко. Там хорошо. Но я не умею спать в подушке. Я умею только храпеть. — А ты попробуй храпеть в подушку! — сказал Шуршуля. — Ты просто тихонько. Чтобы никто не слышал. И бабушка отдохнёт, и ты не замёрзнешь. Храп посмотрел на него с недоверием. Потом залез на бабушкину подушку, улёгся в уголке. И тихонько, еле слышно, как будто где-то далеко проехал маленький поезд, сказал: «Хррр-пуф». Так тихо, что бабушка не проснулась. Так тепло, что стало уютно всем.

Шуршуля вернулся в свою комнату. Дождь всё ещё стучал. Жучок Феликс махнул ему лапкой и спрятался. Кошка Матильда приоткрыла один глаз и сказала: «Мррр. Умный зайчонок. Почти как я». Дедушка на кухне сказал: «Ну-у. Это самое. Ага.» — что, по-видимому, означало «молодец». Шуршуля лёг и прислушался. Из-за стены донеслось еле-еле: «Хррр... пуф... хррр... пуф...» — как будто кто-то очень маленький пел колыбельную для очень большой бабушки. Шуршуля улыбнулся и закрыл глаза. Мир был на месте. И даже лучше, потому что теперь у храпа был тёплый уголок в подушке, а у бабушки — сладкий сон без аллергии.