🐰Сказка про зайчонка Шуршунчика: «Старший кот и перчатка-Василий»

Зайчонок Шуршунчик знал точно: в доме завелось что-то маленькое, громкое и с кнопкой «весь день кричать». Кнопка находилась на животе у братика, и стоило его положить — он включался, как будильник, только без кнопки «выключить».

До братика у Шуршунчика была важная работа: он проверял, не спрятались ли под кроватью коты (на всякий случай), и следил, чтобы мама пила чай, пока он не остыл. Теперь мама пила чай холодным, потому что носила братика на руках и напевала ему «баю-бай», а Шуршунчик говорил: «Подожди, солнышко, сейчас». «Сейчас» всё не наступало. Наступала только ночь.

И тогда Шуршунчик сел на подоконник, где пахло тёплой пылью и яблоками из ящика, и составил список. Он был зайчонком серьёзным: если что-то не работает — запиши правила, чтобы работало.

«ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: если братик плачет, надо подарить ему свою самую любимую вещь. Тогда он поймёт, что я хороший». Шуршунчик принёс братику своего плюшевого пса — серого, с одним ухом и откушенным носом. Братик посмотрел на пса, схватил за ухо и запихал в рот так, что стало понятно: пёс теперь живёт у него. Шуршунчик остался без пса. Плакать захотелось ему.

«ПРАВИЛО ВТОРОЕ: надо быть очень смелым и громким, чтобы все заметили», — решил он и в следующий раз, когда братик завёл свою сирену, громко запел марш. Братик замолчал. Удивился. И заорал ещё громче — в ритме марша. Мама пришла и сказала: «Что это у нас за военный оркестр?» Шуршунчик сказал: «Это я его так укладываю». Мама не поверила, но улыбнулась.

«ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ: поделиться, чтобы подружиться». Шуршунчик поделился печеньем. Братик печенье раздавил, размазал по подбородку и потянулся обниматься с Шуршунчиком — липкими руками. Дружба случилась, но липкая.

Тут во двор вышла соседка бабушка — в тапках с помпонами, с ведром, в котором что-то позвякивало. Она всегда говорила загадками и смотрела на Шуршунчика весело, как будто знала больше, чем говорила. «Ох, зайчонок, — сказала она, — ты как кошка, которая учит собаку лаять. Стараешься, а язык не тот». Шуршунчик решил, что это взрослая мудрость, и на всякий случай кивнул.

«ПРАВИЛО ЧЕТВЁРТОЕ: чтобы меня любили, надо быть как братик». Шуршунчик попробовал лежать и агукать. Вышло глупо. Мама сказала: «Шуршунчик, милый, ты чего?» Шуршунчик встал и ушёл на подоконник, где пахнет яблоками. Там он решил, что правила — ерунда, а он — лишний.

Мама пришла без братика — когда папа катал его по коридору на «тихолётной» руке, что-то там поскрипывало и шуршало. Мама села рядом на подоконник, и от неё пахло ванилью и чем-то уставшим. «Ты злишься на меня?» — спросила она. Шуршунчик сказал: «Нет. Я злюсь на него». И это было честно, и от честности стало чуть легче.

«Слушай, — сказала мама. — Любовь не делится, как пирог. Если пирог делить, куски становятся меньше. А любовь — это как семечко в ладошке: сожми — ничего не будет, разожми — и в твоей ладони остался тот же комочек, а рядом вырос ещё росток». Шуршунчик сказал: «Мама, ты говоришь загадками, как бабушка». Мама сказала: «Значит, я становлюсь мудрой». И они засмеялись.

Пятое правило Шуршунчик не придумывал. Пятое правило придумал братик — случайно. Ночью он ревел так, что зазвенели ложки в ящике. Мама вошла, уставшая до прозрачности, и Шуршунчик вдруг сказал: «Дай мне вот это». Он взял старую шерстяную перчатку без пары и надел её на руку как театральную куклу. И перчатка заговорила грубым голосом кота: «Мяу-мяу, я кот Василий, у меня усы как проволока, и кто тут не спит, того я буду щекотать лапой!»

Братик замер. Потом засмеялся. Потом устал смеяться и устало засопел — а кот Василий всё бормотал что-то про сметану и сон. Шуршунчик укачивал братика и чувствовал, как у него внутри что-то тёплое разжимается, как тот самый комочек.

А утром бабушка вернула пса — отстиранного, с пришитым ухом. «Собака не пропала, — сказала она, — она просто побыла у другого хозяина. Ты, зайчонок, оказывается, не кошка. Ты кот. Знаешь, как называется кот, который охраняет чужой сон?» Шуршунчик не знал. «Старший кот. Очень почётная должность».

С тех пор перчатка-Василий дежурила у кроватки, а Шуршунчик получил своё особенное время — после ужина, только его и мамино: они читали про котов и собак и пили чай горячим. Иногда братик просыпался и булькал им из кроватки что-то одобрительное.

А пёс теперь жил наполовину у братика. Но уши у него были пришиты крепко-накрепко — как у собаки, которая знает: её не перестали любить, просто у неё теперь есть ещё один человек, за которым надо приглядывать.