Записки под дверью и мокрый тапок

Записки под дверью и мокрый тапок

На двери Сариной комнаты висела табличка, написанная фломастером: «Сюда можно. Но только если ты не дождь». А под дверью лежала записка. Мокрая.

«Малышка, привет. Это Тоша. Я вижу, ты не пускаешь дождь. А я, между прочим, из-за него и пришёл. У меня в норе вода по колено. У тебя по-человечески сухо?»

Малышка нахмурилась. Тоша? Это кто ещё такой? Она перечитала записку три раза. Буквы были кривые и пахли мокрой шерстью. Малышка взяла синий фломастер и написала ответ крупно, чтобы даже кривые буквы поняли:

«Тоша, я тебя не знаю. Ты кто? Пиши разборчивее. И не мокни, пожалуйста. Дверь деревянная, ей будет неприятно.»

Записка мгновенно стала мокрой и исчезла под дверью. Через минуту приползла новая.

«Я крот. Но не такой, как другие. Другие кроты роют вниз, а я рою вверх. Потому что внизу вода. А вверх — это к тебе. Можно я у тебя немножко подсохну? Обещаю пахнуть почти нормально.»

Малышка задумалась. Крот, который роет вверх? Это вообще законно? Она приоткрыла дверь на щёлочку и увидела на пороге маленькое, мокрое, недовольное существо в шерсти, из которой торчали две дождевые капли.

— Ты точно крот? — спросила Малышка.

— Я точно голодный, — сказал крот Тоша и поднял лапки. — И у меня тапок уплыл. Один. Левый.

— Правому, значит, повезло, — сказала Малышка.

— Правый — тоже уплыл, — вздохнул Тоша. — Но он раньше. Он уплыл ещё в среду. А левый уплыл сегодня. Так что теперь у меня ноль тапок. Зато две мокрые лапы.

Малышка пустила его в комнату. Тоша сел на ковре и стал сохнуть. От него шёл запах мокрой земли и чего-то очень старого, как из бабушкиного сундука.

— У тебя красивый ковёр, — сказал Тоша. — А у меня в норе вода и один фонарик. Фонарик не работает, но он красивый.

Малышка посмотрела на ковёр, потом на крота, потом на записки под дверью.

— Слушай, — сказала она. — А если ты роешь вверх, может, ты можешь прорыть туннель не к потолку, а вбок?

Тоша вытаращил глаза. Это было непросто, потому что глаза у крота — как две маленькие бусинки.

— Вбок? — переспросил он. — Я не пробовал. Вбок — это же туда, где соседи.

— А у тебя кто соседи?

— Слева — барсук. Он ворчит. Справа — старая ежиха. Она вяжет носки. Скучно вяжет, долго. А подо мной — дождевой червяк по имени Гоша. Он всё время стучит. Не знаю, куда он стучит, но ночью очень громко.

Малышка хлопнула в ладоши.

— Так вот что мы сделаем. Ты прореешь туннель к барсуку. У него наверняка сухо. И у ежихи. И у Гоши. И скажешь им: «Здравствуйте, я крот Тоша, я рою вверх, но могу и вбок. Давайте меняться. Вы мне — сухую нору, а я вам — туннели. Кто хочет к соседу, тот идёт через мой туннель. И никакого дождя сверху».

Тоша долго молчал. Потом сказал:

— А тапки? Тапки кто вернёт?

— Тапки найдут, — сказала Малышка. — Ты их сам найдёшь. По дороге. Ты же крот.

Тоша встал. Он вдруг стал выше ростом, хотя был маленький.

— Я пошёл, — сказал он. — Но у меня к тебе дело. Напиши мне записку, чтобы я не забыл. И чтобы барсук поверил. Он не верит, если без бумажки.

Малышка взяла листок и написала печатными буквами: «Это Тоша. Он хороший. Пустите его в нору. Пожалуйста. Малышка, 6 лет». И внизу пририсовала крота с тапком. Тапок получился как калоша, но Тоша сказал, что сойдёт.

Он ушёл, унося записку под мышкой. А утром под дверью Малышки лежала новая записка. Сухая. И пахла уже не мокрой шерстью, а сухими листьями и чем-то тёплым, как пирог.

«Малышка. Туннель готов. Барсук ворчит, но пустил. Ежиха связала мне шапку. Гоша стучит тише, потому что стучит теперь в стенку туннеля, а не в потолок. А я нашёл тапки. Оба. Правый был у Гоши, левый у ежихи. Они думали, это лодки. Смешные. Приходи в гости. Вход со двора, третья лужа налево, потом вверх. Тоша. P.S. Принеси фонарик. Я свой починил, но он всё равно не работает. Но красивый.»

Малышка улыбнулась, сложила записку под подушку и закрыла глаза. За окном шуршал дождь. Где-то под землёй, вбок от её дома, шёл крот в связанной шапке и с двумя тапками под мышкой. И это было самое сухое место на свете.