Малышка и последний динозавр

Малышка и последний динозавр

Всё началось с того, что Малышка провалилась в яму. Не в обычную яму, конечно, — таких не бывает в обычных дворах. Это была яма в самом центре старого ботанического сада, прикрытая слоем прелых листьев, которые пахли дождём и чем-то древним, как земля до первого снега. Малышка упала, прокатилась по склону и оказалась в овраге, где деревья стояли так густо, что между ними горел зеленоватый, почти подводный свет.

Первое, что она услышала — не крик, не рык, а тихий, очень грустный звук. Что-то среднее между скрипом старой двери и вздохом. Малышка замерла. Её сердце прыгнуло куда-то вверх и застряло в горле.

Между корнями огромного дуба сидело существо размером с крупного пони, покрытое чешуёй цвета мха после дождя. У него была широкая треугольная голова, маленькие круглые глаза янтарного цвета и короткие передние лапы, которые существо держало перед собой немного растерянно — как будто забыло, зачем они вообще нужны. Это был динозавр. Самый настоящий. Небольшой, по меркам динозавров, но совершенно реальный.

— Ты не убежишь? — спросил он. Голос у него был низкий, чуть хриплый, с таким акцентом, будто он учился говорить по очень старой книге.

— Я... подумываю, — честно призналась Малышка.

— Все убегают, — сообщил динозавр без обиды, просто как факт. — Сначала та рыжая белка. Потом ёж. Ёж вообще свернулся и лежал так два часа. Я уже и сам ушёл, а он всё лежал.

Малышка медленно выдохнула. Динозавр, который расстраивается из-за ежа — это немного смешно. И немного жалко.

— Меня зовут Малышка, — сказала она и сделала шаг вперёд, хотя ноги её были совершенно другого мнения.

— Горм, — ответил динозавр и моргнул. Оба янтарных глаза закрылись и открылись медленно, как у очень большой кошки. — Я травоядный. На случай если ты об этом думаешь.

— Я думала, — призналась Малышка.

Они помолчали. Где-то высоко над оврагом прокричала сойка — резко, насмешливо.

Именно тогда появился Архип. Он жил в дупле дуба уже восемь лет и считал себя главным экспертом по всему, что происходило в овраге. Архип был вороном с одним белым пером на хвосте и мнением по любому поводу.

— О-о-о, — произнёс он, спланировав на ветку прямо над головой Горма. — Девочка нашла динозавра. Или динозавр нашёл девочку. Неважно. Плохо кончится.

— Доброе утро и тебе, — сказала Малышка.

— Утро среднее, — отрезал Архип. — Я видел лучше. Значит так: Горм здесь уже три недели. Прячется. Почему прячется, Горм?

— Не прячусь, — буркнул Горм и отвернулся.

— Прячется, — сообщил Архип Малышке заговорщическим шёпотом, который был прекрасно слышен всем. — Потому что боится выйти. За оврагом — люди. Много. Он дошёл до края три раза и каждый раз возвращался.

Горм издал тот самый скрипучий звук-вздох.

— Они испугаются, — сказал он тихо. — Начнут звонить куда-то. Приедут люди в машинах. Я читал об этом... в старых журналах. Которые сюда ветром занесло.

— Ты читаешь журналы? — удивилась Малышка.

— Три недели в овраге — и не то ещё прочитаешь, — вставил Архип.

Малышка посмотрела на Горма. Он был большой, чешуйчатый, с когтями на задних лапах длиной с её ладонь. И при этом сидел, поджав хвост, и боялся выйти из оврага. Она вдруг поняла, что понимает это чувство. Она сама вот так стояла однажды перед дверью нового класса, и её ноги тоже отказывались идти.

— А куда ты хочешь попасть? — спросила она. — Ну, если выйдешь.

Горм долго молчал. Потом сказал:

— Там, на севере, есть заповедник. Большой. Архип видел с воздуха — там озеро и папоротники в рост дерева. Я мог бы там жить. Нормально жить. Не в овраге.

— Двести километров, — уточнил Архип. — Пешком через три города. Весело.

— Я пройду с тобой, — сказала Малышка.

Она сама не совсем поняла, почему это сказала. Может, потому что Горм смотрел на неё янтарными глазами, в которых было столько надежды и столько страха одновременно. Может, потому что ей самой было интересно, что будет дальше. А может, потому что она давно подозревала: самое важное всегда начинается с одного шага, от которого немного трясутся коленки.

— Далеко, — предупредил Горм.

— Я знаю, — сказала Малышка.

— И опасно, — добавил Архип с явным удовольствием.

— Лети вперёд, разведчик, — попросила его Малышка.

Архип надулся, но полетел.

Они шли три дня. Архип выбирал маршруты через поля и лесополосы, Малышка шла рядом с Гормом и разговаривала — просто чтобы он не думал о том, как далеко до края леса и как близко деревня. Горм оказался на удивление начитанным. Ветром в овраг действительно принесло целую стопку журналов о природе, и он знал про миграцию птиц и про то, как осьминоги открывают банки. Это было неожиданно и как-то сразу делало его своим.

Один раз их всё-таки заметили. Старый пасечник Семёныч, который ехал на велосипеде по просёлочной дороге ранним утром. Он остановился, долго смотрел на Горма, потом снял шапку, почесал голову и сказал:

— Ну и ладно.

И поехал дальше.

— Вот и весь страх, — тихо сказала Малышка.

Горм ничего не ответил, но шёл после этого чуть иначе — не так осторожно, чуть подняв голову.

Заповедник они увидели на рассвете третьего дня. Туман лежал над озером белым одеялом, и из него торчали верхушки папоротников — огромных, выше Малышки. Пахло водой и влажной землёй, и где-то внутри этого тумана что-то плескалось.

Горм остановился на краю и смотрел долго.

— Иди, — сказала Малышка.

— Я боюсь, что это лучше, чем будет на самом деле, — признался он вдруг.

— Это называется надежда, — сказала Малышка. — И ты три дня шёл, чтобы она оказалась правдой.

Горм вошёл в туман. Медленно. Потом быстрее. Потом раздался тихий всплеск — и смех. Динозавры, оказывается, умеют смеяться. Это звучало как гром в хорошую погоду.

Архип сел Малышке на плечо.

— Домой тебя провожу, — сказал он. — Так и быть. Всё равно мне в ту сторону.

— Конечно, в ту сторону, — улыбнулась Малышка.

Они шли обратно, и утреннее солнце грело ей спину, и Архип на ходу рассказывал, что на самом деле видел всё-таки четыре лучших утра, а не три, и одно из них было именно сегодня, но она не должна думать, что он часто такое говорит.

Малышка шла и думала о том, что самое страшное в страхе — это стоять перед ним. А стоит сделать первый шаг — и он становится просто дорогой. Длинной, иногда тряской, но своей.

Где-то за деревьями в тумане снова прогремел радостный смех Горма.