Малышка и пропавшее сокровище Ракушечного грота

Малышка и пропавшее сокровище Ракушечного грота

У Малышки под подушкой жила стеклянная русалочка с зелёным хвостом и одним волосом, отклеившимся ещё в прошлый вторник. Малышка её любила больше всех на свете, потому что русалочка умела то, чего не умел никто: молчать так, что становилось слышно, как капает вода в кране.

И вот в среду вечером русалочка исчезла.

Нет, не исчезла. Лежала на месте, но... какая-то не такая. Малышка прищурилась. Хвост на месте. Волос торчит. А вот вместо правой руки — гладкий зелёный бок. Руки нет вообще. Как будто её никогда и не было.

Малышка натянула шерстяные носки (для важности) и объявила маме:

— Это дело. Я расследую.

Мама кивнула и продолжила чистить картошку, из чего Малышка заключила, что мама ничего не понимает в серьёзных делах.

Первым свидетелем был кот Бублик. Бублик сидел на подоконнике и вылизывал лапу с таким лицом, будто решал судьбы мира.

— Гражданин Бублик, — строго спросила Малышка. — Где рука? Мяукайте по существу.

Бублик посмотрел на неё, потом на люстру, потом снова на неё и сказал:

— Мрр.

— Это не ответ, — сказала Малышка.

— Мррр, — уточнил Бублик и зевнул так, что стало видно всю его розовую пасть. Стало ясно: кот либо знает всё, либо ничего. С котами всегда так.

Вторым свидетелем была мамина подруга тётя Люся, которая как раз пришла за солью и осталась на два часа.

— Ой, Малышка, — затараторила она, — а я как раз говорила твоей маме: у меня серёжка пропала, а потом оказалась в стиральной машине, а машина как загудит, как закрутит, и теперь у меня одна серёжка длинная, а другая как огурчик. Всё в жизни меняется, деточка. Всё течёт, всё стирается.

— Тётя Люся, — перебила Малышка. — Вы трогали русалочку?

— Кого? Ах, эту даму с хвостом? Она такая холодная, как мой бывший муж.

Малышка решила, что тётя Люся — свидетель ненадёжный, и пошла допрашивать младшего брата Веню, который умел говорить только слово «дай» и пользоваться им виртуозно.

— Веня. Ты брал русалочку?

— Дай, — сказал Веня.

— Не дам, пока не сознаешься.

— Дай! — Веня надулся и стал похож на чайник, который вот-вот засвистит.

Малышка вздохнула. Улики кончились. Все свидетели врали, мяукали или требовали.

Тогда Малышка сделала то, что делают только настоящие детективы. Она села на пол, обняла коленки и сказала русалочке:

— Русалочка, я тебя очень люблю. Скажи мне, что случилось.

И тут русалочка... кашлянула. Ну, не кашлянула, конечно. Просто Малышка вдруг вспомнила: бабушка в прошлый приезд говорила, что эту русалочку надо отдать в починку, потому что у неё рука держится на честном слове и одной капельке клея. А потом бабушка уехала, и все об этом забыли.

Малышка перевернула русалочку. На спине, там, где должна быть рука, блестела засохшая капелька клея — как маленькая слезинка.

— Ага, — сказала Малышка. — Рука не пропала. Она отвалилась. И лежит где-то здесь.

Малышка ползала по всей комнате, заглянула под кровать, в ботинок, в коробку с кубиками, и нашла руку в самом уютном месте на свете — в кармане собственного халата, куда сунула её вчера, чтобы «потом приклеить».

И тут Малышка поняла самое главное. Русалочку надо унести к мастеру. К настоящему, который чинит кукол и знает про клей всё. Мастер жил в конце двора, в маленькой пристройке, где пахло лаком и опилками, и звали его дядя Гриша, и у него была борода, как у ёлки.

Малышка вцепилась в мамину руку так, что косточки хрустнули.

— Я боюсь, — прошептала она. — А вдруг он её сломает? А вдруг не починит?

— А это мы сейчас проверим, — сказала мама.

Дядя Гриша открыл дверь, посмотрел на Малышку поверх очков и сказал:

— О. Пациент. Проходите, только бахилы наденьте, у меня тут чистота.

Бахил не было. Дядя Гриша выдал Малышке два пакета от хлеба. Малышка надела их на ноги и почувствовала себя очень серьёзным врачом.

— Так, — сказал дядя Гриша, доставая пинцет. — Вижу руку. Вижу место перелома. Работаем.

Он капнул на русалочкин бок прозрачную капельку. Капелька пахла... как конфета, которую нашёл в кармане куртки через месяц. Потом дядя Гриша прижал руку к боку и сказал:

— Так, теперь держи. Держи крепко. Считаем до тридцати. Это самое неприятное — просто держать и ждать. Быстро и терпимо. Потом — гордость.

Малышка держала. Сначала пальцы устали, потом зачесалось в носу, потом захотелось убрать руку. Но она держала. И считала. Двадцать семь, двадцать восемь...

— Тридцать! — сказал дядя Гриша. — Снимаем. Смотри.

Малышка посмотрела. Русалочка лежала целая. Обе руки на месте. Даже отклеившийся волос дядя Гриша приклеил обратно.

— Ты, — сказал он, — самый настоящий храбрец. Держала, не пищала. Я таких уважаю.

Дома русалочка уселась под подушку, как будто никуда не уходила. Только теперь она держала руку чуть-чуть криво — как будто машет кому-то. Малышка решила: пусть машет. Так даже лучше.

Кот Бублик залез на подушку, понюхал русалочку и сказал:

— Мрр.

И на этот раз Малышка точно поняла: он говорит «молодец».

За окном тихо капал дождь — как будто кто-то где-то далеко-далеко не закрыл кран.

Малышка зевнула, обняла русалочку и закрыла глаза. Рука больше не болела. Она вообще не болела. Просто держалась. И это было приятно — знать, что что-то держится.