Малышка и Ам Ням: записки из-под двери

Малышка и Ам Ням: записки из-под двери

Первой записку заметила кошка Пуся — она сидела на коврике и обнюхивала сложенный вчетверо листок, будто это была очень подозрительная колбаса.

Малышка развернула листок. Буквы были кривые, как будто их писали лапой. Внизу — маленькая закорючка, похожая на улыбку с двумя зубами.

«Малышка, спасай. Я застряфил. Ам Ням».

— Куда ты застряфил? — вслух спросила Малышка. Пуся сделала вид, что она тут вообще ни при чём.

Вторую записку принесла ворона Глаша. Она кинула бумажку прямо в тарелку с кашей — плюх! — и уселась на шкаф, отряхиваясь, как мокрая тётя после бассейна.

— Я не виноватый! — прочитала Малышка вслух. — Это всё волшебная дверь. Она съела мою ногу. Точнее, три ноги. Точнее, я не считал.

— Д-дверь не ест ноги, — простучала Глаша сверху. — Двери едят ключи. Это любой дошкольник знает.

Малышка задумалась. У вороны был очень самоуверенный вид, но она вообще-то ела из мусорки, так что верить ей надо было осторожно.

Третья записка была написана мелом прямо на входной двери: «Стой, кто идёт! Тут живёт Страшный Сквозняк! Боишься — не заходи. А если не боишься — всё равно не заходи. Я подумаю».

Малышка постучала. Дверь молчала так обиженно, что стало ясно: она действительно думает.

— Ам Ням! — крикнула Малышка в замочную скважину. Оттуда пахнуло мятной жвачкой и старыми носками.

— Не кричи! — прошипела скважина. — Я не Ам Ням. Я дверь. У меня, между прочим, чувства.

Оказалось вот что. Дверь была волшебная и очень стеснялась, что она не умеет открываться. Все двери в доме умели, а она — нет. И когда сквозь неё пытался пройти Ам Ням, она испугалась и сжалась. И Ам Ням застрял где-то посередине — ни снаружи, ни внутри, в самом тёплом и щекотном месте дома.

— Я боюсь, что если откроюсь, то меня увидят, — шепнула дверь. — Я... немножко кривая.

Малышка приложила ладонь к двери. Дверь была тёплая, как бок у спящей Пуси, и мелко-мелко дрожала.

— Знаешь что, — сказала Малышка. — Пуся у нас тоже кривая на одно ухо. И это самое лучшее ухо на свете.

— Правда? — дверь перестала дрожать.

— Правда. А ещё я боюсь темноты под кроватью. Но там живёт только пыль и одна ночная тапка. И ничего.

— Ничего? — переспросила дверь шёпотом.

— Вообще ничего. Даже не страшно.

И Малышка сделала самое простое, что может сделать человек, который ничего не боится. Она сказала Ам Няму через замочную скважину: «Раз, два, три — и я тебя вытащу». И потянула за ручку так весело, будто вытаскивала морковку с грядки.

Дверь ойкнула, растопырилась — дзынь! — и Ам Ням выкатился прямо в коридор. Пушистый, круглый, немножко перекрученный, с прилипшей к боку запиской.

— Я выкатился! — объявил он. — Я всегда знал, что я выкачусь. Я просто ждал подходящего момента.

Глаша сверху хмыкнула:

— Ага. Два часа ждал. Как остывший чай.

Дверь извинилась скрипом. Ам Ням извинился тем, что облизнул Малышке нос. А Малышка поставила на дверь новую табличку мелом: «Открывается. Немножко. По-своему. Как хочет».

Дверь от этого стала совсем смелая и в первый раз за всю жизнь открылась сама — правда, чуть-чуть боком.

Вечером Пуся улеглась на коврике. Глаша задремала на шкафу, свесив крыло, как старое пальто. Ам Ням устроился у Малышки под боком и тихо-тихо жевал мятную жвачку.

А записка на двери всё висела, чуть качаясь от сквозняка, и мигала в свете ночника — добрая, кривая, смелая.

Засыпай. Дверь открыта.