Малыш и Шёпотное дерево

Малыш и Шёпотное дерево

На краю двора, где заканчивался асфальт и начиналась трава, рос старый дуб. Не просто старый — огромный, с корой, похожей на морщинистые ладони, и с дуплом прямо на уровне Васиного носа. Из дупла всегда пахло сухим мхом и немного — корицей. Почему корицей, никто не знал.

Малыш проходил мимо дуба каждый день, но никогда не останавливался. Некогда было: то мяч, то велосипед, то мама зовёт ужинать.

Но однажды осенью, когда листья уже пахли дождём и немного — чаем, Малыш споткнулся о корень и упал прямо носом в траву.

— Ай!

— Ой! — ответило дупло.

Малыш поднял голову. Из тёмного дупла на него смотрели два круглых глаза — как две янтарные бусины.

— Ты кто? — спросил Малыш, потирая коленку.

— Мышь Авдотья Семёновна, — важно произнёс кто-то из дупла. — А ты кто такой, что топает мимо моего дома с таким грохотом, будто слон в валенках?

Малыш засмеялся.

— Я Малыш. Я не слон.

— Вижу, что не слон, — согласилась мышь и высунула острую серую мордочку. — Слоны обычно извиняются, когда наступают на чужие корни.

Малыш хотел сказать, что он не наступал специально, но вдруг сообразил, что мышь права. Корень-то дубовый. А он даже «извини» не сказал дереву.

— Извини, — сказал Малыш и положил ладонь на кору дуба.

Кора была тёплая. Совсем чуть-чуть, как будто внутри спало что-то живое.

И тут дуб зашелестел. Не от ветра — ветра не было. Сам по себе. Тихо, медленно, как будто потягивался со сна.

— О! — сказала Авдотья Семёновна. — Это редкость.

— Что редкость?

— Он не просыпался лет сто, наверное, — мышь прищурила янтарный глаз. — С тех пор, как люди перестали с ним здороваться.

Малыш посмотрел на дуб по-новому. Сто лет. Сто лет никто не говорил ему «привет».

— Привет, — сказал Малыш негромко. — Я Малыш. Я тут каждый день хожу. Просто... торопился всегда.

Дуб снова зашелестел, и с ветки упёл жёлудь. Прямо Малышу в карман. Малыш засмеялся — щекотно же!

— Это он тебя угостил, — объяснила Авдотья Семёновна. — Он добрый, просто спал. А знаешь, как обидно спать, когда рядом ходят люди и не замечают тебя?

Малыш подумал. Он однажды весь день провёл в углу с книжкой, и никто не спросил, как он. Это было немного грустно.

— Понимаю, — сказал он тихо.

— Ты заходи, — буркнула Авдотья Семёновна уже мягче. — Только не топай. У меня там семечки сложены, очень аккуратно.

С того дня Малыш каждое утро останавливался у дуба на минутку. Говорил: «Доброе утро». Иногда рассказывал что-нибудь — про урок, про кота соседки, про то, что в столовой давали гречку и он её не ел. Дуб слушал — шелестел тихонько, покачивал ветками.

Авдотья Семёновна поначалу делала вид, что всё это её не касается и она занята семечками. Но однажды Малыш принёс кусочек печенья и положил у дупла.

— Это тебе, Авдотья Семёновна. Овсяное, ты такое любишь?

Долгая пауза.

— Откуда ты знаешь, что я люблю? — подозрительно спросила мышь.

— Не знаю. Просто мне показалось.

Ещё пауза.

— Люблю, — призналась она, и в голосе уже не было ничего важного — только тепло.

Зима пришла, запорошила всё белым. Дуб стоял без листьев, но Малыш всё равно здоровался. И дуб всё равно отвечал — поскрипывал тихонько, будто говорил: «Слышу, слышу».

А весной случилось кое-что неожиданное. Прямо у дубовых корней, там, где Малыш осенью споткнулся, вырос маленький дубок. Совсем крохотный — три листика, стебелёк тоньше карандаша.

Авдотья Семёновна высунулась из дупла и посмотрела вниз.

— Хм, — сказала она. — Он раньше никогда не растил детей. Наверное, решил, что теперь есть смысл.

Малыш смотрел на три маленьких листика, и ему было хорошо. Просто хорошо — и всё.

Он осторожно обошёл малыша, чтобы не наступить, и сказал:

— Доброе утро. Я Малыш. Я тут каждый день.

Листочки чуть качнулись.

Авдотья Семёновна хмыкнула и спрятала улыбку обратно в дупло. Там уже вкусно пахло овсяным печеньем и корицей.