Ёжик Хохотун и застывший лес

Ёжик Хохотун и застывший лес

В одном густом лесу, где по утрам пахло мокрыми листьями и грибами, жил необычный ёжик. Все звери называли его Хохотун — потому что он смеялся. Всегда. Без остановки. Даже когда спотыкался о корень, даже когда дождь капал прямо на нос.

Малыш очень любил этого ёжика. Он часто приходил к лесу с корзинкой, садился на большой тёплый камень у края тропинки и ждал. Рано или поздно из-за кустов выкатывался маленький клубочек с чёрными пуговками-глазами, и от него сразу становилось теплее — как будто кто-то зажигал фонарик внутри живота.

Но однажды Малыш пришёл — и в лесу было тихо. Странно тихо. Даже листья не шуршали.

Он пошёл по тропинке и увидел: белка сидит на ветке и не прыгает. Заяц стоит столбиком и не шевелит ушами. Лягушка замерла прямо на кочке с открытым ртом — как будто хотела что-то сказать и забыла.

— Что случилось? — спросил Малышу лягушки.

Лягушка медленно, как заедающая заводная игрушка, повернула голову.

— Квааак... Хохотун потерял свой смех. Упал, ударился о корень и... всё. Тихо стало. Мы без его смеха — ну вот такие вот.

Она кивнула на белку. Та смотрела в никуда.

— А где он сейчас? — спросил Малыш.

— Вон, за старой берёзой сидит. Квааак. Сам как не свой.

Малыш нашёл ёжика быстро. Тот и правда сидел под берёзой, свернувшись почти в шарик, и смотрел на свои лапки. Иголки у него даже немного поникли.

— Хохотун, — позвал Малыш тихонько. — Ты как?

— Никак, — сказал ёжик. — Упал. Больно не было. А смешно — тоже не было. И вот я сижу и не понимаю: куда он делся? Я пытаюсь — и ничего.

Он попробовал засмеяться. Вышло что-то вроде «хм». Ёжик вздохнул.

Малыш сел рядом прямо на траву. Трава была холодная и щекотала сквозь штаны. Он подумал секунду и сказал:

— А помнишь, как ты в прошлый раз наступил на шишку и подпрыгнул вот так?

Малыш показал — встал и подпрыгнул, смешно дёрнув ногами.

Хохотун поднял глаза.

— А потом ты ещё сказал «ой» таким голосом, — продолжал Малыш, — вот таким!

И Малыш сказал «ой» таким голосом, что у него самого чуть не выступили слёзы от сдерживаемого смеха.

Что-то дрогнуло в уголках мордочки ёжика.

— А потом ты побежал и запутался в одуванчике, — сказал Малыш уже почти шёпотом, — и на носу остался пух...

И тут ёжик фыркнул. Один раз. Потом ещё раз. А потом — засмеялся. По-настоящему, от живота, так, что иголки затряслись и с берёзы упал один сухой листик.

И сразу — как будто лес выдохнул. Белка прыгнула. Заяц дёрнул ухом. Лягушка булькнула что-то радостное в болото.

Малыш тоже засмеялся — потому что смех Хохотуна был таким заразным, что не смеяться было просто невозможно.

Они смеялись вдвоём под берёзой, пока не устали. Потом сидели и молчали. Хорошо молчали — так, как молчат только самые лучшие друзья.

— Знаешь, — сказал наконец Хохотун, — оказывается, смех нельзя потерять совсем. Его просто надо кому-нибудь напомнить.

Малыш кивнул. За лесом уже розовело небо — значит, скоро вечер.

Он шёл домой по тропинке, и в корзинке лежало несколько шишек — Хохотун дал на память. Шишки кололись даже сквозь дно корзинки, и Малыш улыбался всю дорогу.

А в лесу снова было слышно, как где-то за деревьями смеётся маленький ёжик. Тихо, тепло, как фонарик.